Чаадаев Петр Яковлевич - Статьи - Д. И. Овсянниково - Куликовский. О Чаадаеве

Д. И. Овсянниково - Куликовский. О Чаадаеве

Фрагменты из статьи ""Психология русской интеллигенции", 1910 г.

20-е и 30-е годы были эпохою подготовки наших идеологий - их
зарождения. Чацкие, Онегины, Печорины - отщепенцы от окружающей среды, а
это и образует необходимую предпосылку для возникновения идеологических
настроений Могло, конечно, случиться, что в ту эпоху дело ограничилось бы
только настроениями, предрасцоло-жением к идеологическому творчеству, само
же это творчество могло и не обнаружиться - за отсутствием лишь обладающих
необходимыми для этого дарованиями. В действительности случилось обратное:
дело не ограничилось настроениями, - явился деятель мысли с несомненным
призванием к идеологическому творчеству. Как человек, он представлял собою
законченный тип отщепенца, и в его духовном складе причудливо совмещались
характерные черты и Чацкого, и Онегина, и Печорина. Это был Чаадаев.
В идеологии Чаадаева, чуть ли не самой стройной, цельной и
оригинальной изо всех наших идеологий, ярко выступают черты, присущие всем
идеологиям, но в большинстве из них более или менее замаскированные или
затушеванные другими сторонами. Эти черты сводятся к тому, что можно
назвать "игрою ума", "кабинетным творчеством", субъективным построением,
где произвол фантазии причудливо сочетается с логической силой мысли и где
ярко отпечатлелись личные предрасположения, личные вкусы, симпатии и
антипатии автора. Трудно найти систему идей более личную, индивидуальную.
Чаадаев не имел последователей, и вскоре его идеология была заслонена и
затерта другими. Чтобы стать адептом доктрины Чаадаева, нужно быть самому
хоть немножко Чаадаевым. В этой особенности я вижу только крайнее выражение
черты, в смягченном виде присущей всем идеологиям, Все они по-своему
стройны и логичны, но - подобно религиям - обращаются больше к чувству, к
моральным предрасположениям, чем к уму человека, и для их принятия
требуются известные "вкусы". Адепты разных идеологий могут спорить без
конца и не договариваться ни до чего. Знаменитые русские споры, кипящие со
времен Онегина, кипели именно по той причине, что все наши направления были
по преимуществу идеологическими.
Другая черта, присущая - в большей или меньшей мере - всем идеологиям,
а у Чаадаева выступающая с особенной яркостью, состоит в том, что
философская (теоретическая) часть их не имеет всеобщего значения, какое
имеют настоящие философские системы, а их практическая (прикладная)
сторона, слишком тесно связанная с философской, не получает реальной силы -
практического дела, в смысле общественной или политической деятельности -
деятельности партии. В лучшем случае выходит нечто вроде секты.
Идеолог слишком философ, чтобы быть практическим деятелем, и слишком
моралист, публицист и деятель жизни, чтобы быть настоящим философом.
Философские и научные ценности приноровляются у него к моральным и
практическим запросам, а эти запросы получают своеобразную философскую
постановку, отпугивающую всех, кто, имея те же запросы, не может ее
принять. Идеологии, если они сколько-нибудь разработаны, обращаются,
подобно религиозным вероучениям, к тем, которые, по своему духовному складу
к ним предрасположены, и в этой среде они вербуют адептов и получают
распространение.
В идеологии Чаадаева эти черты получили крайнее выражение. Чтобы
принять ее, нужно было разделять его мистику и его пристрастие к
католицизму, нужно было возвыситься до горького национального отчаяния, до
презрения к России, ее прошлому и настоящему, нужно было отчаяться в ее
будущем, оставив, впрочем, лазейку, чтобы потом уверовать в него, наконец,
нужно было совместить в себе "миллион терзаний" Чацкого с онегинскими "ума.
холодными наблюдениями и сердца горестными заметами", да еще в придачу
обладать печоринским злорадным презрением ко всему окружающему.
Психологическими предпосылками идеологии Чаадаева явилось именно
отщепенство Чацких, Онегиных и Печориных, и в этом смысле она была
характерным продуктом своего времени. Этим объясняется и живой интерес,
который она возбудила во всех мыслящих людях 39-х годов, от Пушкина до
Герцена. Но ни один из них не стал адептом идей Чаадаева. Ни чаадаевцев, ни
чаадаевщины не было, если не считать случайных совпадений вроде эмиграции и
перехода в католицизм доцента Моск. Унив. Печорина, ставшего иезуитом, или
разрозненных отголосков чаадаевской критики русской истории и культуры у
некоторых позднейших писателей. Все это проявления аналогичных -
чаадаевских - настроений, но вовсе не традиция и не влияние "Философических
писем" московского мыслителя 30-х годов.

* * *

У нас в 30-х и 40-х гг. очередной задачей интеллигенции была выработка
не столько общественного, сколько национального самосознания. Оттуда -
видное место, какое в воззрениях мыслящих людей того времени занимали
исторические понятия, - то, что можно назвать философией русской истории в
ее отношениях к истории западноевропейских народов. Это и было центральным
пунктом построений Чаадаева, и это же послужило яблоком раздора между
западниками и славянофилами. Сравнительно с системой идей Чаадаева, которая
претендовала на мировое значение и образовала замкнутый круг, откуда нет
выхода, а были только лазейки, идеологии славянофилов и западников
представляют собой значительный прогресс - в смысле разумного ограничения
задачи и ее постановки на почву научных изучении (преимущественно в области
русской истории). В рядах славянофилов выдвинулся на этой почве К. Аксаков,
в рядах западников - Кавелин и С. М. Соловьев. Столь же благотворно сужение
задачи сказалось и в вопросах общественности: вместо решения мировых
проблем озабочивались постановкой насущных вопросов русской жизни и прежде
всего вопроса об освобождении крестьян от крепостной зависимости. Известно,
какую услугу России оказали позже, когда пробил час эмансипации, на этом
поприще и славянофилы, и западники. Здесь мы видим воочию доказательство
жизненности и плодотворности идеологического движения 40-х гг. Можно вообще
сказать, исходя отсюда, что чем идеология уже, чем определеннее ее
проблемы, приуроченные к очередным историческим задачам эпохи, тем она
плодотворнее и может сыграть крупную роль в прогрессивном развитии нации.
Это положение оправдывается и на примере последующих идеологий, возникавших
со второй половины 50-х гг. Тут на первый план выдвигается народничество, в
состав которого вошли элементы и славянофильские, и западнические.

Источник:http://az.lib.ru/

Тем временем:

... Шерман имеет привычку размахивать руками и покачивать головой, и эти жесты столь характерны, что ошибиться невозможно. Этот человек носит усы, черные очки и прибыл туристским классом из Нью Йорка. Здесь не может быть ошибки, Хаммер абсолютно уверен, что это действительно он. Алек является лучшим моим агентом и до сих пор не допустил ни единой ошибки. — Но вам же известно, что Генри Шермана и днем и ночью охраняют агенты ФБР. Не успел бы он покинуть Вашингтон, как нас немедленно бы известили об этом. Нет, Хаммер ошибается… — Увы, сэр, — в который раз терпеливо возразил О'Халлаген. — Существует и еще одна немаловажная деталь. Этот человек путешествует с паспортом на имя Джека Кейна. Этот Кейн весьма похож на Шермана. Генри раза два или три даже пользовался его услугами, чтобы отделаться от назойливых журналистов, которые порядком досаждали ему. К тому же по непонятной причине Кейн отпустил усы. — И вы совершенно уверены, что этот человек не Кейн? — Абсолютно. Да это я уже и сам проверил. В настоящий момент Кейн пребывает в госпитале с переломом ноги. Его угораздило попасть в автомобильную аварию. Официально Шерман в самом деле должен находиться дома и даже якобы болен гриппом. Все обставлено так, что только жена может его видеть. К нему сейчас никого не пускают. Так что, как видите, Шерману удалось провести своих охранников, а жена утверждает, что он находится в своей постели. Я убежден, что Хаммер не ошибается, и Шерман в настоящий момент находится в Париже. — И вам известно, где он остановился? — Пока нет, сэр. К сожалению, Хаммер потерял его след в аэропорту, когда Шерман уехал на единственной стоявшей на стоянке машине. Сейчас он ожидает возвращения в аэропорт водителя того такси, но шансы на это весьма сомнительны. Не пора ли навести справки в отелях? Дорн некоторое время колебался, лихорадочно раздумывая, что бы такое предпринять. — Подождем, — решил он наконец. — У Шермана имеется багаж? — Только небольшой чемодан. — Тогда пока ничего не предпринимайте и прикажите Хаммеру, чтобы он молчал. Если же ему удастся увидеть водителя такси, пусть поинтересуется, куда он отвез своего пассажира. Но все это необходимо проделать строго конфиденциально. Не исключено, что это весьма деликатное дело...

Джеймс Хэдли Чейз (James Hadley Chase)
«Запах денег»